На предыдущих этапах анализа мы уже убедились: ситуация, которую мы имеем в случае опийной наркомании с любой точки зрения, что называется, нештатная. Несмотря на то, что фактически мы уже имеем лекарство, некоторые проблемы все еще остаются.

Опийные наркоманы фактически являются психотиками, но юридически таковыми не признаны. Когда психотик уже вступил в терапию, общаться с ним до купирования психоза следует по минимуму, что называется, в пределах разумной достаточности. Это мы уже обсудили. Но когда он еще в нее не вступил, а только интересуется, общаться с ним все-таки придется. При этом нам придется подыскивать аргументы, способные убедить психотика, что как Вы понимаете, нелегко. Это – раз.

Опийные наркоманы обладают беспрецедентной способностью к индукции окружающих. Их родители, близкие, работодатели, словом, все те, кто обычно выступает в роли спонсоров и фактических заказчиков терапии, наверняка индуцированы пациентами. Можно сказать, они смотрят на проблему под тем же углом зрения и практически теми же глазами. Значит, убедить их дать согласие на вступление пациента в терапию, тем более заплатить за нее реальные деньги, будет ничуть не легче, чем убедить самого пациента, что он излечим. Это – два.

Тот факт, что наркомания де юре не признана расстройством психотического уровня, свидетельствует о том, что наркоманы успешно индуцировали не только своих близких, но и значительную часть социума. Значит, какое-то время, пока «принцип социального доказательства» не будет на нашей стороне, убеждая пациента и его близких в том, что Ваш подход имеет право на существование, Вы будете идти против общественного мнения. Это – три.

Наконец, как известно, «психотик психотику не товарищ». Сам факт того, что Вы добились успеха в лечении у каких-то конкретных пациентов, не будет служить для следующих потенциальных заказчиков достаточным доказательством. Каждый раз Вам как бы снова придется начинать все заново. Это – четыре.

Из этого уже можно сделать предварительные выводы:

1. Аргументы, которые Вы будете приводить во время общения с потенциальным пациентом, его спонсорами и представителями общественности всегда будут практически одними и теми же.

2. То же самое касается и способов подачи информации, в первую очередь – особенностей коммуникации.

Отыскав единственно верные аргументы и единственно возможные способы коммуникации, мы неизменно сможем быть убедительными во всех случаях и при любых обстоятельствах. Практически единственное, что будет стоять между нами и потенциальными заказчиками – это цена.

Теперь нам необходима информация о том, что собой представляет когнитивная система наших пациентов, страдающих опийной наркоманией.

Как мы помним, в организме пациента, страдающего опийной наркоманией, существует, вернее, паразитирует «наркотическая программа» – патологическая функциональная система, лежащая в основе данного хронического заболевания. Как мы уяснили прежде, она состоит из консолидированных следов долговременной памяти, несущих информацию о неких постпроизвольных действиях, о некоей комбинации метаболических и эндокринных сигналов и о сенсорном опыте, сопровождающем эту комбинацию.

Она также имеет выход на матрицы лексикона и на систему диспетчеров, поддерживающих постоянство внутренней среды и на системы регулирующие поведение. Эта система открытая, саморегулирующаяся, самовоспроизводящаяся – следовательно, самообучающаяся. Хотя патологическая функциональная система или «программа-паразит», как и любая программа – объект сугубо виртуальный, тем не менее она обладает всеми свойствами живого разумного существа. У нее человеческий интеллект и нечеловеческой силы и последовательности намерения.

Напрашивается вывод. «Наркотическая программа» обладает собственной когнитивной системой (осознанием). Она будет осознавать саму себя. В таком случае, когнитивная система каждого отдельно взятого пациента, страдающего опийной наркоманией, будет складываться из следующих частей (сегментов, файлов):

1.      Личной когнитивной системы пациента, которая в результате болезни будет претерпевать закономерные изменения, являющиеся одним из симптомов деградации.

2.      Когнитивной системы «наркотической программы-паразита», в результате самообучения претерпевающей определенную трансформацию, но в целом ввиду неизменности целей и жесткости стоящих перед ней задач, стабильной. Кроме того, она является достаточно унифицированной по тем же причинам. Одним словом, ее можно считать общей для всех наркоманов.

3.      Отражение в личной когнитивной системе пациента самого факта существования «наркотической программы» и ее свойств. Это то, что в русскоязычной медицинской традиции обычно именуют «внутренней картиной болезни».

4.      Отражение в личной когнитивной системе пациента когнитивной системы наркотической «программы-паразита». Фактически это то самое, что со времен Фрейда принято именовать «комплексом».

5.      Когнитивной системы, выработанной в процессе диалога двух разумных существ, вынужденных сосуществовать «под одной крышей» – личной когнитивной системы пациента и когнитивной системы «программы-паразита». В результате такого неизбежного общения обязательно возникнет точка сопряжения, нечто общее, или, как выражался Анри Пуанкаре – «купюра». Эта купюра, некий протокол «о совместных намерениях» - не что иное, как «личное кредо» пациента. В силу того, что «программа-паразит» отличается жесткостью, унифицированностью и постоянством, она более безжалостна и последовательна в своих намерениях, если можно так выразиться, - "более безупречна". Нетрудно догадаться, что «личное кредо» каждого конкретного пациента в действительности будет унифицированным и обезличенным. Это то «мнение», «на котором» по их собственному выражению, «сидят» все без исключения наркоманы.

В результате предыдущих этапов анализа в нашем распоряжении имеется достаточно даннных, чтобы охарактеризовать каждый из этих сегментов.

Динамику личной когнитивной системы пациента, страдающего опийной наркоманией, мы уже проанализировали в предыдущем разделе, когда рассматривали проблему во временной перспективе, и, таким образом, как при любом взгляде с высоты, абстрагировались от частностей, лучше разобрали общие движущие силы интересующего нас процесса. Точнее – смогли увидеть интересующую нас проблему именно как процесс. В медицине обсуждение вопросов лечения заболевания прямо и неизбежно приводит к пониманию его биологической сущности. Так проявляется здесь принцип релятивизма.

В результате конкретных нейробиологических механизмов, лежащих в основе заболевания, когнитивная система пациента, во-первых, концентрически сужается, как нетрудно догадаться до размеров «наркотической программы» и вокруг нее, как более жесткой матрицы. Во-вторых, она трансформируется, как мы помним, по принципу «избыток воображения при ограниченности средств». Таким образом, у наркомана с большим стажем, его собственное сознание будет уже почти неразличимым на фоне «наркотической программы». Он уже не будет отличать свои интересы от интересов программы. Однако полностью вытеснить личность «хозяина», вернее – «носителя», «программа-паразит» не может, поскольку ей это невыгодно. У «программы-паразита» нет других интересов, кроме самозащиты и самовоспроизводства. Нормальные биологические мотивации, присущие организму-носителю, ей чужды. Вот она и не стремится захватить всю полноту власти над организмом и, соответственно, взять на себя всю полноту ответственности за управление им. В случае своего «прихода к власти» она попросту не будет знать что делать с внезапно свалившимся на нее «царством». В таких условиях она попросту угробит организм-носитель, а погибнет он - погибнет и программа-паразит, лишившись тела. Поэтому она довольствуется безраздельным тайным контролем, как некое тайное сообщество или спецслужба. Ей нужна власть без всякой ответственности. Власть, избавленную от ответственности, обычно именуют «абсолютной». Таково ее истинное намерение. По мере увеличения наркоманического стажа, эта тенденция в поведении наркомана просматривается все более отчетливо. Столь же неизбежно, сколь неизбежно в нем остается все меньше человеческого. Стремление к абсолютной власти – то есть к тотальному контролю при полнейшей безответственности, неизбежно делает наркомана мелким тираном, невыносимым даже для криминальной среды. Манипулирование, доминирование и контроль становятся для него самоценными. Он осуществляет их всегда, везде и как бы инстинктивно.

Мы наблюдали наркомана со стажем, который, «уколовшись», развлекал себя тем, что «стрелял» у прохожих сигареты. Он набивал ими полные карманы куртки, а затем выбрасывал, потому что в кармане у него всегда лежала пачка собственных, предпочитаемых. «Развлечение» в данном случае было неподходящим словом. Скорее, это выглядело, как некая абстрактная актерская практика.

У своих близких наркоманы со стажем просто бесподобно, блестяще, мастерски поддерживают ощущение неопределенности, неуверенности и неизбывной вины. И при этом сами, в буквальном смысле слова «творят, что хотят». С ростом стажа их домашние кражи и жульничества («разводы») постепенно утрачивают свойство не просто рациональности, «абстинентного добывания денег», и превращаются в чистой воды перформансы и хеппенинги – произведения «абстрактного театрального искусства». Например, один наблюдавшийся нами наркоман с десятилетним стажем при наличии в доме матери компактных ценных вещей тем не менее, попытался «украдкой» (кавычки здесь более чем уместны) вынести из дому оконные шторы и дубовые дверные наличники. На вопрос: зачем он это сделал? Он дал стандартное объяснение: нужны были деньги на дозу. На вопрос: почему не вынес одну из хрустальных вазочек или часы? – он ответил буквально следующее: «Ну, Вы же понимаете! Я – наркоман!».

Не зная жизни, можно, конечно, предположить, что на шторы и наличники в тот момент был покупатель, а на часы и хрустальную вазочку – нет. Однако в нашей местности наркодилеры-цыгане одинаково охотно берут в качестве оплаты любую мало-мальски ценную домашнюю утварь, причем за одинаково символическую смешную цену, будто старьевщики.

Одним словом, о личной когнитивной системе пациента в двух словах можно сказать, что ее все убывает и убывает. Вместе с ней убывает и «внутренняя картина болезни». На седьмом или десятом году «движения» наркоман может сказать о своей проблеме только буквально следующее: «Ну, Вы же понимаете, я наркоман!».

Так что общаясь с ним, мы на самом деле вступаем во взаимодействие в первую очередь с «наркотической программой», с «комплексом» и, наконец, с «мнением» («кредо»). Последнее, впрочем, относится к тем соматическим конструкциям, о которых принято говорить: «По делам их узнаете их».

«Кредо» наркомана – или «мнение», на котором они «сидят» – это, как нетрудно догадаться, упоминавшаяся ранее стойкая убежденность в невозможности освобождения от зависимости, в том, что наркомания неизлечима как таковая, и у данного конкретного пациента - в особенности. Убежденность эта, как мы помним, носит характер как минимум сверхценной идеи. В период абстиненции же она достигает степени бреда со всеми вытекающими отсюда последствиями: она полностью овладевает сознанием, определяет поведение и не корригируется пациентом даже тогда, когда сам ход жизни убеждает его в обратном. Например, если пациент ранее уже имел опыт самостоятельного переживания «ломки» и убедился, что это не смертельно, в период новой абстиненции его собственный прежний опыт полностью обесценивается им самим. По этой же причине успешное лечение одного конкретного пациента мало что значит для другого, пока он сам не войдет в терапию. Бред делает любого человека абсолютным эгоцентриком – именно поэтому «психотик психотику не товарищ». Парадоксы поведения наркоманов в состоянии абстиненции кажутся парадоксами только для тех, кто считает основным мотивом, движущим наркоманом стремление к эйфории. Но стоит только допустить, что на самом деле ими движет некая самодостаточная самодовлеющая идея, их поведение становится совершенно прозрачным и предсказуемым, по крайней мере, для специалистов.

 Охарактеризовать когнитивную систему самой наркотической программы-паразита на самом деле не представляет никакого труда, хотя на деле речь здесь идет ни больше ни меньше, как о сознании некоего виртуального разумного существа. Как мы уже увидели, основной мотив этого специфического разума – тайная абсолютная власть: контроль, осуществляемый посредством манипулирования и приводящий к безусловному доминированию и, главное, без всякой ответственности. Он формулируется пациентами, как некий личный девиз и озвучивается в виде разного рода лозунгов, которыми они охотно разбрасываются перед близкими. К числу наиболее популярных относится, например, следующая сентенция: «ЕСЛИ ТЫ МЕНЯ ЛЮБИШЬ, НЕ ЗАДАВАЙ МНЕ ЛИШНИХ ВОПРОСОВ!»

Подобного рода перлы персональной мудрости Эрик Берн, создатель «трансактного анализа» – терапии с помощью чисто английского юмора, - рекомендовал пациентам представлять себе изображенным не на геральдическом щите, а на бампере автомобиля или еще лучше – на майке. С тем, чтобы лишить подобные декларации, претендующие на судьбоносность, статуса заклинания, очистить от изначально присущего им пафоса и вернуть им истинный масштаб.

Как мы помним из предыдущего экскурса в область нейрохимии, «любовь», то есть неистощимый живой интерес, обеспечивается системой опиоидных нейропептидов. «Лишние вопросы» – то есть анализ и синтез, обеспечиваются «дивергентными сетями», работающими на катехоламинах. На уровне отдельного нейрона опиоидные нейропептиды вначале обеспечивают стойкое повышение уровня внутриклеточного кальция, а затем в отставленном периоде – рост внутриклеточной концентрации сАМР на фоне остающегося повышенным уровня кальция. Катехоламины в основном вызывают рост внутриклеточной концентрации сАМР. Как видим, в норме «любовь» как раз и предполагает всевозможные вопросы, причем даже на биохимическом уровне. Под воздействием морфина и подобных ему алкалоидов динамика колебаний внутриклеточных информационных потребностей будет иной. Вначале уровень внутриклеточного кальция повысится, а затем упадет, но возникнет мощный «откат» по линии сАМР. При наркомании – и в жизни, и даже на уровне биохимии лишние вопросы действительно только подрывают. Можно сказать: при патологии, коей безусловно является наркомания, нарушена нормальная корелляция между некоторыми важнейшими параметрами регуляции. Между ними словно вклинилось нечто. Это нечто – будто черная тень или некое виртуальное существо – патологическая функциональная система или «программа».

Таково наглядное единство нейронаук в своем практическом воплощении. Оно способно обеспечить ситуацию, когда мы с хронометром в руках можем наблюдать превращение биохимических реакций и физиологических процессов непосредственно в слова, мысли, поступки, убеждения и даже в символы веры. Ситуация, о которой мечтал академик И.П.Павлов во время своей заочной дискуссии с Фрейдом в начале ХХ века.

Основной «комплекс» - отражение в когнитивной системе пациента когнитивной системы «программы-паразита» - мы уже разбирали, когда рассматривали биологические механизмы интересующего нас заболевания. Следуя же самой «холестической логике», присущей нейронаукам, что и в примере с «личным девизом» мы от физиологии и нейрохимии перешли непосредственно к семантике. Речь, как Вы поняли, идет о «комплексе Люцифера» или «комплексе Мефистофеля». По мере увеличения стажа, когда собственной личности будет оставаться все меньше, а программы-паразита – относительно все больше, этот комплекс начнет «шифроваться». Пациент будет выглядеть жертвой, мучеником, едва ли не святым пророком, изрекающим притчи, почти что персональным семейным Иисусом, разоблачающим лицемерие, ханжество и фарисейство старшего поколения. «Можно подумать, вы лучше меня!» – заявляет он им, будучи уличенным в очередном мошенничестве – «Можно подумать, не вы меня этому научили! Бревна в собственном глазу вы, конечно, не видите! Сами швыряетесь деньгами направо и налево на свои прихоти, а меня готовы убить из-за каких-то пяти баков. Можно подумать, я лишаю вас последнего». «Мне, собственно, ничего и не надо от окружающих», - говорят обычно такие пациенты. - «Это им от меня все время что-то надо. Я никого не трогаю. Небольшой пансион меня вполне устроит и решит все мои проблемы». Когда близкие или общество идут к ним навстречу и выделяют этот «пансион» – в виде денег выдаваемых родителями или в виде бесплатного героина, выдаваемого государством, они время от времени устраивают «шоу» типа описанного выше. Часть наркотического «пайка» они продают на улице, уже не ради прибыли, а буквально затем, чтобы человек, вовлеченный в их орбиту, не мог быть вполне спокоен, расслаблен, и не имел возможности утверждать, что ситуация у него под контролем. Контроль над ситуацией, точно так же как контроль над намерением и дозой, должен быть в одних руках – у наркомана, вернее у его «программы-паразита».

Внутренняя картина болезни – отражение в личной когнитивной системе пациента самого факта существования программы паразита и ее свойств, прежде чем раствориться в глобальном «Вы же понимаете, я наркоман», происходит ряд закономерных стадий. Наркотическая программа изначально достаточно рациональна, гораздо рациональнее своего носителя. Вполне естественно, свою паразитическую сущность она раскроет не сразу, а только тогда, когда она внедрится, укоренится и получит ключи от всех важнейших регуляторных систем организма.

В самом начале отношение программы и носителя будет восприниматься последним, как взаимовыгодный симбиоз. Именно так оно происходит. Характеризуя в двух словах динамику «внутренней картины болезни», этапы, которые проходят отношения, установившиеся между сознанием пациента и наркотической программой-паразитом, можно сказать, что перед нами история поглощения одним партнером другого – история, напоминающая неудачный католический брак.

Эта метафора наиболее полно и наиболее точно отражает динамику анозогнозии в процессе становления феномена опиоидной деградации. Именно динамика анозогнозии является наиболее простым, наглядным и в то же время достоверным маркером, позволяющим объективно разделить этот процесс на стадии.

В начальной стадии анозогнозия, как это ни парадоксально на первый взгляд, будет наиболее глубокой. Программа защищает себя искусно. Пациент отдает себя ей во власть с наслаждением, очертя голову, испытывая радость влюбленного и энтузиазм. Окружающие замечают: у него появилось какое-то сильное тайное увлечение, но еще не могут с достоверностью определить какое именно. Внешне пациент при этом находчив и изобретателен. «Словно что-то оберегает меня от еще больших неприятностей», - говорит он себе и другим, попадая во все новые переделки, одна рискованнее другой. «Мне везет по жизни», - объясняет он это. Его манипуляции («разводы») пока изящны и искусны. В своем падении он чертовски обаятелен и привлекателен. Общий рисунок его поведения, весь его внешний облик носит оттенок декаданса и печать наивности. Он чувствует себя падшим ангелом и, самое интересное, таковым и воспринимается. Проблему он озвучивает в категориях «порока». Определение «болезнь», тем более психическая, вызывает у него приступ бешенства. «Да, я такой (такая)!» – заявляет он (она) с апломбом. «Принимайте меня таким, каков я есть, если хотите иметь со мной какие-либо отношения» - ставит он ультиматум. «Я не такой, как все», - декларирует пациент в ответ на Ваши попытки интерпретировать его намерения. Именно на этой стадии он питает особую слабость к лозунгам. «Если ты меня любишь, то не задавай мне лишних вопросов, а просто выполняй то, что я скажу, выручай меня материально», - ставит он условия каждому, кто рискнул приблизиться к нему на достаточно близкое расстояние. В своем наивном детском эгоцентризме он нечеловечески убедителен. Начинающий наркоман манипулирует близкими с ангельским видом, но за ослушание карает очень больно. Поведение «под кайфом» кажется ему ярче и интереснее, чем обыденная жизнь. Для наркомана на первой стадии деградации кайф – это действительно нечто большее жизни. А то, что больше и ярче жизни – по сути не что иное, как смысл жизни. Кредо на этой стадии можно формулировать так: «Наркотик – смысл моей жизни».

В самом начале процесса, пока наркотическая программа не укоренилась, не завладела регуляцией эндокринных и метаболических процессов, у пациента по большому счету имеется достаточно энергии, чтобы освободиться от зависимости моментально раз и навсегда. Та часть бывших наркоманов, которая безо всяких медицинских усилий в первые год-два наркоманического стажа самоизлечилась, относится именно к этой категории пациентов. Впоследствии в своих интервью они обычно говорят, что в юности «баловались» наркотиками, а потом самостоятельно «завязали». Эти пациенты характерны тем, что не склонны рассуждать о силе собственной воли. На вопрос: «Что тебя спасло?» - они не сговариваясь дают очень похожие, прямо таки стандартные ответы. Звучат они примерно так: «Однажды я проснулся и с ужасом осознал, что наркотик стал смыслом моей жизни. После этого меня как «отвернуло». И что интересно, никакого «кумара», никакой «ломки» у меня не было. Просто «отвернуло» и все».

С точки зрения философии «смысл» – это «цель для меня». Ответ на вопрос «В чем смысл жизни?» на самом деле переводится так: «Для какой цели мне дана жизнь?». Научно-корректный ответ на этот вопрос с точки зрения общей биологии: «Цель жизни – расширенное воспроизводство». Разумеется, с поправкой на то, что человек живет не только в биологической, но также в социальной и культурной реальности. Так что, как мы все прекрасно понимаем, навязчивый вопрос о смысле жизни – неизменный признак того, что субъект любви в данный момент отсутствует. Следовательно, умозаключение «наркотик стал смыслом моей жизни» следует перевести: «Я понял, что в самом прямом смысле этого слова влюбился в некий абсолютно неодушевленный предмет – химическую субстанцию для краткости именуемую наркотиком».

Разумеется, для того, чтобы до этого додуматься, исходный уровень осознания должен быть значительно выше среднего. К сожалению, большинству пациентов на первой стадии процесса осознания как раз и недостает. И поэтому они, что называется, очарованы и околдованы, пребывая в плену иллюзий. А в дальнейшем наркотическая программа сделает свое дело, изменив их когнитивную систему таким образом, что подобное осознание станет попросту невозможным.

Основным терапевтическим артефактом первой стадии становления наркотической деградации безусловно следует считать включение подобных пациентов в клиент-центрированную индивидуальную психотерапию и разного рода группы личностного роста. Как показывает практика, психотерапевты, имея дело с такими пациентами, особенно легко подвергаются индукции и посвящают уйму времени обсуждению проблем, полностью утративших актуальность после того, как пациент открыл для себя наркотики. К числу таких проблем прежде всего следует отнести проблему заниженной самооценки. Как мы помним, опиоидное опьянение представляет собой маниакальноподобное состояние, в котором самооценка, естественно, может быть только завышена.

На второй стадии описываемого процесса на смену энтузиазма влюбленного приходит суетливая деловитость законного супруга. Про пациента можно сказать, что он уже не в плену иллюзий, а во власти заблуждения. «Да, я двигаюсь – говорит он, - но это ведь навсегда. Наркотик, он ведь умеет ждать». Наркотик персонифицируется, к нему начинают относиться, как к некоему древнему божеству. К нему прислушиваются, о нем сочиняют стихи, где он предстает именно таким. Он может покарать за непослушание. Мифоподобные представления о сущности наркотика, его воздействии и клинике абстиненции, о которых мы упоминали при описании симптомов деградации и которые являются по сути ничем иным, как бредом, вкладываются именно на этом уровне осознания. Потребление наркотика приобретает вид некоего ритуального служения, добывание денег становится монотонным и гораздо менее изобретательным. Пациент идет как бы по линии наименьшего сопротивления. «Прокалывается» или «пронюхивается» насущное. Другие наркоманы осознаются, как некие «свои», словно биологически и социально близкие, но в то же время откровенно отчужденные. Проблема озвучивается в категориях «образ жизни», «привычка». О первой стадии процесса – вернее, первом уровне осознания, - вспоминается с тоской, как о «медовом месяце». У англоязычных наркоманов начальная стадия именно так и называется. В русскоязычной среде это же самое называется просто «молодость».

Чтобы вернуться в блаженный период неосознания наркоманы на второй стадии процесса часто начинают употреблять барбитураты, бензодиазепины и алкоголь. Если уж вступать в терапию, то они непременно требуют именно вышеупомянутые препараты.

Терапевтическим артефактом второй стадии процесса являются разного рода терапевтические сообщества.

На третьей стадии процесса угрюмая деловитость сменяется пассивной подчиняемостью и тупой покорностью «мужа-подкаблучника». Абстинентное добывание денег субъективно редуцируется до бездумных краж первого попавшегося. Проблема озвучивается в категориях «судьба», «рок». Пациент уже не во власти заблуждения. Он в буквальном смысле этого слова влеком силой. На этой стадии они начинают требовать «паек». Терапевтическим артефактом третьей стадии является «конфессиональная терапия», субъективно возвращающая наркомана на вторую стадию («служения»).

Физические муки абстиненции на этой стадии становятся неактуальными. Жалобы во время абстиненции становятся несистематизированными, отрывочными, как любая распавшаяся бредовая система. Словесная продукция становится бедной. Пациенты ведут себя так, словно и так все ясно.

Такова реальная динамика анозогнозии.

Анализ когнитивной системы пациента, страдающего опийной наркоманией, приводит нас к парадоксальному заключению.

Дело обстоит так, как будто наркотическая программа-паразит - этот сгусток чистого разума, - существует в неизменном виде еще до того, как она внедрилась в организм хозяина-носителя, и развила там свою бурную деятельность, по заранее намеченному плану, поражающему своей стройностью.

Спрашивается: каким образом такое возможно и где, в самом деле, могут обитать подобные виртуальные паразиты?

На первый взгляд, ответы на подобные вопросы следует искать либо в Библии, либо в романах Колина Вилсона. Но современные нейронауки, к числу которых принято причислять и социальную антропологию, могут дать вполне рациональный ответ на эти, казалось бы, фантастические вопросы. Ответ на самом деле очень прост и весьма приземлен.

На сегодняшний день опийные наркоманы, также, как и потребители других тяжелых наркотиков, составляют значительную часть общей популяции населения планеты. Настолько значительную, что их уже невозможно игнорировать. Все важнейшие общественные институты вынуждены не просто считаться с самим фактом их существования, но и выстраивать с ними отношения, принимать специальные меры для защиты остального населения от издержек, связанных с пребыванием наркоманов среди нас и также считаться с их специфическими потребностями. Примером могут служить получившие государственную поддержку во многих странах мира программы поддерживающей, заместительной терапии метадоном, а в Австралии и Швейцарии – чистым героином, а также охватившая весь мир практика бесплатной раздачи наркоманам одноразовых шприцев для профилактики СПИДа. Наркоманов не просто учитывают, им идут навстречу, с ними ведут переговоры, торгуются.

С другой стороны: для того, чтобы добывать наркотики или деньги на них, наркоманы вынуждены вступать в специфические производственно-правовые и имущественные отношения – пусть весьма специфические и в подавляющем большинстве нелегальные. Вокруг них выстроилась целая нелегальная инфраструктура. Так что мы имеем все основания утверждать: наркоманы составляют специфическое закрытое сообщество. Оно имеет три характерные особенности:

·        Это сообщество организовано вокруг особого вида деятельности, требующего постоянной включенности в некий процесс. Таким процессом является потребление некоего продукта, в данном случае – наркотика.

·        В этом сообществе отсутствует четкое классовое деление. Социальная статификация в нем размыта и едва намечена. Процесс, в который вовлечены все участники сообщества, как бы игнорирует сословные и имущественные различия. Он действует поверх них.

·        В этом сообществе на самом деле нивелируются национальные различия.

В современной социальной антропологии закрытые сообщества, устроенные таким образом, принято именовать субкультурами.

Прежде, чем идти дальше, следует обсудить один известный терапевтический артефакт. В настоящее время достаточно распространено мнение: чтобы добыть информацию о сообществе наркоманов, нужно самому стать наркоманом. Получается некая карикатура на полевые исследования, принятые в социальной антропологии. Тезис: «Вполне понять наркомана может только наркоман» кочует из одного современного руководства в другое. Он стал основой идеологии построения реабилитационных программ во всем мире. И, хотя эффективность этих программ не превышает 10%, никто не задает себе вопрос: «Может быть здесь что-то не так?». В самом деле, проблему слепых лучше других понимает слепой, однако оперироваться по поводу катаракты почему-то предпочитают у зрячего хирурга. Ни один венеролог не скажет в качестве саморекламы: «Я, как сифилитик, понимаю Вас гораздо лучше, чем мои коллеги». Психиатр-шизофреник – персонаж анекдотов. Но в наркологии почему-то принято делать исключение.

Не говоря об этической стороне подобной постановки вопроса, она абсолютно некорректна именно с точки зрения науки. Применительно к закрытым сообществам, полевые исследования по типу «резидентуры» (то есть когда исследователь тайно становится полноправным членом сообщества) никогда не дают желаемого результата. Причина этого положения вещей лежит на поверхности. Закрытое сообщество может длительно эффективно выживать лишь при одном условии: вхождение в него исключает возможность выхода, тем более утечки информации. Когнитивная система подобных сообществ устроена таким образом, что принявший ее до такой степени, чтобы иметь право считаться полноправным членом сообщества, уже не смог бы ни с кем этим знанием поделиться. В социальной антропологии на этот счет существует принцип: проводить полевые исследования можно только в том случае, если из полевой ситуации можно будет выйти. Даже разведчиков-нелегалов или полицейских, работающих под прикрытием, после завершения операции приходится многократно перепроверять на предмет возможной перевербовки. А если учесть, что потребление наркотиков вызывает хронический психоз, то о каком включенном наблюдении может идти речь!

В отношении закрытых сообществ научно корректные полевые исследования проводятся только по типу «миссии». В этом случае исследователь действует совершенно открыто, легально. Он предлагает членам сообщества некую гуманитарную помощь, но при этом не скрывает своего отношения к целям и методам сообщества. Он не стесняясь декларирует, что его истинной целью является интеграция членов исследуемого сообщества в культуру, которую он сам представляет. Таким образом, он как бы демонстрирует аборигенам преимущества своего образа жизни и в то же время провоцирует их попробовать доказать ему обратное. Как свидетельствует история, подобный способ получения информации гораздо информативнее тайной разведки. По крайней мере, если наша цель – получить представление о нравах, обычаях, ценностях, в общем – о когнитивной системе, а не о военных секретах. Это то, что имел в виду Бронислав Малиновский, когда говорил: «Цель полевых исследований в социальной антропологии вовсе не в том, чтобы жить жизнью дикаря и совершать достойные дикаря поступки. Цель полевого исследования в том, чтобы, живя бок о бок с дикарями какое-то время, и, неизменно уклоняясь от того, чтобы совершать достойные дикаря поступки, однажды подняться и увидеть их мир с высоты и со всех сторон одновременно. Так, как это недоступно ни одному из дикарей, но только их Богу, который скорее всего – дерево, спящий под деревом зверь или мумия вождя, охраняемая часовыми. Увидеть и спросить себя: что мне Гекуба?».

Как говорил о том же Иосиф Бродский: «Любое пространство нуждается во взгляде со стороны и критерии пустоты».

Так что любой доктор, поставивший целью радикальное излечение от наркомании и последовательно действующий в этом направлении очень скоро будет знать о сообществе наркоманов вполне достаточно. Пытаясь переубедить доктора и сделать своим единомышленником, наркоманы сами того не подозревая, предоставят ему необходимую информацию, притом совершенно бескорыстно.

Когнитивная система любого большого общества – иначе «общественное сознание» - складывается из когнитивных систем образующих его классов, слоев, прослоек, взаимодействующих между собой в процессе общественных отношений. Организующим силовым полем при этом служит язык. Исключением, подтверждающим правило, являются субкультуры, представляющие собой не что иное, как «сообщество профессионалов», объединенных вокруг какого-нибудь весьма специфического вида деятельности. Особый язык, за счет которого субкультура способна существовать и воспроизводить себя принято называть «жаргоном». Жаргон описывает те или иные общие понятия с точки зрения вида деятельности, организующего субкультуру. Например, для воров и жуликов «фраера», как было принято выражаться лет 30 тому назад или «лохи», как принято выражаться сейчас, обозначают одновременно «тех, кто не ворует» и «тех, у кого следует красть». Примерно то же самое для артистов - «публика», для политического функционера – «электорат», а для специалиста – «клиенты». Это одновременно «те, кто занят не тем же, что и мы» и «объект приложения наших усилий». В рамках субкультуры объединение в «мы» происходит исключительно по функциональному признаку и предполагает оппозицию «они» – «те, кто занят чем-то другим» и одновременно «те, в ком мы нуждаемся». С точки зрения этологии это весьма напоминает оппозицию «охотник – дичь» или «хищник – добыча». Так возникает «отдельная реальность» в пределах которой социальный, культурный и исторический аспекты бытия слиты воедино. Отношение здесь во многом копирует так называемый «традиционный уклад». Этим понятием в социальной антропологии принято именовать отношения, царящие в родоплеменных сообществах первобытных охотников (собирателей по большому счету следует считать охотниками на неподвижную дичь). Сходство нравов, царящих в субкультуре, с нравами, царящими в первобытном племени, тем сильнее, чем жестче граница, отделяющая «своих» от «чужих».

Понятно, почему в настоящее время практически все видные социальные антропологи считают наркоманическое сообщество субкультурой.

Всем известно: у наркоманов существует особый жаргон для обозначения важнейших реалий их поведенческого цикла и жизненного мира. Например, как мы помним, «кумар» в самом общем виде, без детального психопатологического анализа – всего лишь крайне неприятное состояние внутренней опустошенности, «внутреннего холода». «Ломка», в свою очередь, в общем и целом не что иное, как лихорадочное состояние. Это объективно. Субъективно же для наркомана «ломка» – это не просто «лихорадка», а именно «лихорадка, существенным признаком которой является то, что она не устраняется ничем, кроме наркотиков». Так что купирование «кумара» и «ломки» с помощью лекарств, заведомо не имеющих никакого отношения к наркотикам, например, с помощью никотината, иннозитола, сульфата магния или перорального приема сульфата меди с точки зрения данной субкультуры является ничем иным, как самым настоящим чудом – примерно таким же, каким для нас явились бы хождение по воде «ако посуху» или превращение в ворона.

Как видим, логика, используемая субкультурой наркоманов, весьма напоминает логику эскимосов, имеющих в своем языке около пятидесяти существительных для обозначения разных вариантов снега. Здесь мы имеем дело с феноменом, который социальные антропологи именуют «мифопоэтическим мышлением».

Приставка «мифо-» характеризует тот факт, что кругозор членов закрытого сообщества неизменно ограничен и их представления о реальности заведомо иррациональны. Все, что не имеет отношения к процессу, которым поглощены «аборигены», как бы нереально.

Определение «поэтическое» связано с тем, что такого рода мышление действительно имеет определенное сходство с нормальным поэтическим мышлением, свойственным творческой личности.

Испокон веков поэтическое мышление было окружено ореолом таинственности. Оно повсеместно считалось харизмой – даром высших сил. И только сейчас нейронауки накопили достаточно сведений для того, чтобы раскрыть его механизмы. В его основе лежит уже описанный нами незавершенный эксайт-синдром – «глутаматизация психики».

В глутаматном «редакторе» записаны консолидированные следы долговременной памяти. В том числе, как уже упоминалось – штампы обыденной речи, которые филологи называют «мертвыми метафорами». Это не только выражения типа «золотая голова», «холодный разум», «горячее сердце», «чистые руки», «беспокойная совесть». Это еще и определенного рода связь между отдельными мертвыми метафорами и их комплексами – некий первичный синтаксис. Эти связи составляют основу культурного кода, который еще называют менталитетом. Это те самые «вечные» незаменимые вещи, которые Платон называл «идеями», а блаженный Августин – «архетипами». Карл Густав Юнг заимствовал это понятие и в свое время построил целую периодическую систему таких конструкций, из которых по его мнению состоит «коллективное бессознательное». Правда, он так и не понял: откуда они, собственно, берутся? Теперь мы знаем: их усваивает ребенок в период от трех до пяти лет в процессе освоения родной речи. Самое блестящее описание этого процесса дал в свое время Корней Чуковский. Вначале ребенок воспринимает выражение типа «чума на оба ваши дома» буквально, потом привыкает к тому, что «это просто так говорят». То есть: в тот период, когда он принимает все это буквально, обучаясь общению со взрослыми, формирующийся акцептор действия все еще имеет выход на систему внешних информационных порталов. Поэтому когда ребенок слышит, как мама говорит папе: «Ты разбиваешь мне сердце» и при этом ласково улыбается, он какое-то время действительно все так себе и представляет и поэтому какое-то время обескуражен. От неизбежного при познании мира стресса его защищает повышенный уровень эндорфинов. Он любопытствует и обнаруживает: на самом деле сердце у мамы на месте, папа не скотина, а все это такой просто способ говорить о любви, вероятно один из многих. То есть формируется новый акцептор действия, новый драйвер, вносящий коррективы в деятельность предыдущего. По мере роста словарного запаса и одновременно по мере расширения опыта общения матрица долговременной памяти, хранящая информацию о родном языке, становится как бы самодостаточной, «заархивированной», закрытой. Мертвые метафоры, «ожив» на какое-то время в период золотого детства, вновь умирают. Мистики комментируют этот естественный процесс так: вначале младенец чист душой, его сознание подвижно, его мир полон чудес, а затем он ожесточается, «каналы» закрываются, а чудеса покидают его мир. Нейрофизиологически и нейропсихологически это выглядит как процесс выделения доминантного и субдоминантного полушария. Так происходит не у всех. Один из подразделов системы рецепторов глутумата – упоминавшийся NMDA-сегмент, - тесно связан с системой серотониновых рецепторов. При конституциональной гиперактивности серотониновой системы или, упрощенно, на профессиональном жаргоне нейрохимиков – «избытке серотонина» описанный только что процесс затягивается или даже приостанавливается. Для таких детей штампы обыденной речи еще долго имеют выход на систему восприятия, что проявляется, в частности, как изначальный избыток воображения, как бы врожденная склонность к творчеству.

В мышление таких детей как бы изначально встроен основной принцип поэзии: все, что есть в языке существует в реальности с той или иной степенью вероятности. Такое «поэтическое» мышление еще можно назвать «позитивным»: ведь по такой логике все на свете существует с определенной долей вероятности, а вероятность никогда не бывает отрицательной, разве что нулевой. Все абстрактные понятия при таком подходе как бы изначально опредмечены и расположены в некоем пространстве на разном расстоянии. Маловероятные – далеко, более вероятные – близко. Такой способ сортировки информации не предполагает изначального деления ее на реальную и виртуальную и, следовательно, не требует выделения доминантного и субдоминантного полушария, чтобы намертво разделить эти потоки. Благодаря изначальной сортировке информации по принципу вероятности, мозг заполняется ею как бы одновременно и равномерно. Нейрофизиологически и нейропсихологически это проявляется как отсутствие доминантного полушария, то есть как левшество.

«Поэтическое мышление» по структуре и динамике происходящих в нем процессов действительно отличается от секуляризованного «правополушарного». Поскольку для такого мышления в принципе возможно все, вопрос лишь в том где и когда, оно строится по принципам:

1.                 БИНАРНОЙ ОППОЗИЦИИ. «Везде есть свои крайности», «Всему всегда что-то противостоит», «Всему всегда можно что-то противопоставить».

2.                 ГЛОБАЛИЗМА. «Нет множества мелких проблем, есть одна большая проблема».

3.                 ПРЕЦЕДЕНТА. «Так было однажды, следовательно, так будет и впредь».

4.                 ПАРАЛЛЕЛИЗМА. «Если я думаю об этом, значит это уже начало совершаться», «Так было с кем-то, значит, так будет со мной», «Все, что я знаю – реально».

5.                 ДОПОЛНИТЕЛЬНОСТИ. «Если мне чего-то недостает, значит у кого-то есть именно это», «Где-то есть то, что мне нужно», «То, что мне нужно, уже существует».

6.                 НАМЕРЕНИЯ. «Я задумал что-то, следовательно, это осуществится», «Мне чего-то недостает, следовательно, оно у меня будет», «То, что мне необходимо, уже движется мне навстречу», « То, что мне нужно, уже притягивается ко мне».

7.                 УСТАНОВКИ. «Слово-дело», «То, что я облек в слова будет реализовано».

 Картина мира, основанная на таких принципах, характеризуется:

1.                 ЭГОЦЕНТРИЗМОМ. «Мне нужно то же, что и всем», «Все хотят одного», «Всем нужно того же, что и мне, но каждый сам по себе».

2.                 ТРАНСЭСТЕТИЗМОМ. «Все, что должно произойти, происходит», «Все, что должно существовать, существует», «Все, что должно осуществляться, осуществляется», «Все имеет именно такой вид, какой только и может», «Все, что могло быть создано, уже создано».

3.                 ПЕРСОНИФИКАЦИЕЙ. «Все, что имеет смысл, должно иметь имя».

4.                 КОНСЕРВАТИЗМОМ. «Ничто никуда не девается», «Откуда пришло, туда и вернется», «Все, что есть, то пребудет вовек».

Основными ценностями такой КАРТИНЫ МИРА являются:

1.                 ЧЕТКОСТЬ.

2.                 ЯСНОСТЬ.

3.                 ЧИСТОТА (прозрачность).

4.                 ЦЕЛОСТНОСТЬ (полнота).

Первую и вторую иногда объединяют в понятие «конкретность», а третью и четвертую – в понятие «однозначность».

Эти ценности объединяются в базовый идеал (абсолют) – ЗАВЕРШЕННОСТЬ (ЗАКОНЧЕННОСТЬ).

Упомянутые ценности как бы изначально апеллируют исключительно к зрению. Точнее, выводят наглядность в качестве основного критерия истины. Действительно, перед нами существо с глазами хищника.

Поэтому такой ребенок в школьные годы часто производит впечатление, что он глупее, чем есть на самом деле. Все потому, что ему трудно четко и быстро давать формальные ответы на формальные вопросы. Он производит впечатление неуверенного в уровне своих знаний и он действительно в них не уверен. Он постоянно «тормозит», потому что пока в его голове не выстроится общая всесторонняя модель какого-нибудь предмета, процесса или явления, то есть пока ему не все ясно, ему трудно сказать «Я знаю». А когда такая модель выстроилась, ему легче сделать и получить результат, чем объяснить почему он это делает.

«Поэтическое мышление» корректнее все-таки называть «поэтическим сознанием», потому что здесь задействовано не только мышление, но в равной степени и все остальные первичные психические процессы. Оно обеспечивает своему носителю повышенную креативность и продуктивность. В этом нет ничего удивительного.

С точки зрения общей психологии, «поэтическое сознание» характеризуется прежде всего особой, своеобразной динамикой протекания волевых процессов. В секуляризованном сознании волевой акт может быть описан классической последовательностью «Влечение – желание – хотение - борьба мотивов – выбор - принятие решения – планирование – намерение - реализация - оценка». В «поэтическом сознании» волевой акт начинается непосредственно со стадии намерения, выражаемого глаголом. Вербализованное намерение, особенно проговоренное вслух, приобретает характер установки и является непосредственным побуждением к действию, столь же мощным, как для носителя секуляризованного сознания – влечения. Возникает некая замкнутая петля: «Намерение – реализация – оценка – вербализация оценки – установка – намерение». Намерение здесь как бы начинает воспроизводить самого себя, вне зависимости от контекста. Таким образом, «поэтическое сознание» экономит своему носителю массу энергии, но одновременно делает его зависимым от когнитивной системы. По сути, для «поэтического сознания» понятия «картина мира», «способ действия» («modus operandi») и «стиль жизни» («modus vivendi») тождественны и являются производными от когнитивной системы (по принципу: «Поступаю так, как должно, следовательно, существую», но в то же время «Делаю – следовательно, существую»). Носитель «поэтического сознания» субъективно не всегда в состоянии отличить: испытывает те или иные чувства потому, что в предполагаемой ситуации должно реагировать именно так. Отсюда постоянные упреки носителям подобного сознания в неискренности и непостоянстве, которые история культуры хранит во множестве. Сами «поэты» очень искренне и очень сильно обижаются и они имеют на это полное право. Как мы помним из таблицы, серотонин отвечает за мотив аффиляции, то есть, проще говоря, за привязанность. Благодаря избытку серотонина эти люди действительно очень привязчивы.

По сравнению с обычным секуляризованным сознанием, поэтическое сознание представляет собой состояние, на котором энергии расходуется меньше. Следовательно, по принципу Карно (одному из начал термодинамики) – оно не может превратиться в секуляризованное сознание, подобно тому как менее горячее тело не может отдать энергию более горячему.

Описанные механизмы объясняют не только происхождение нормального «поэтического сознания» творческих личностей, но также одну из основных загадок психиатрии: отмеченное еще в начале ХХ века Эрнстом Кречмером, Анри Эем, Карлом Густавом Юнгом типологоческое сходство когнитивной системы душевнобольных с архаическим мышлением представителей «традиционных культур» – этносов, сохранивших до наших дней черты первобытно-общинного строя. Как уже обсуждалось выше, эксайт-синдром – явление наднозологическое, характреное для всех психозов. Его существование, пока он не был детально исследован, на уровне клинической интуиции было известно всем опытным врачам, практикующим в данной отрасли. Эти интуитивные прозрения в психиатрии ХХ века нашли отражение в так называемой теории «Единого психоза».

Описанный процесс формирования нормального поэтического мышления в известной степени генетически детерминирован. Спрашивается: каким образом эти качества могли быть вызваны к жизни у представителей архаических культур и у представителей современных субкультур, включая сообщество наркоманов, генетически не являющихся «поэтами»?

И в архаических культурах и в современных субкультурах эта цель достигается посредством процесса инициации (посвящения).

Как мы помним, основной принцип «поэтического мышления»: «Все, что можно передать с помощью слов, существует в реальности. Вопрос лишь где и когда». Для закрытого сообщества «передать словами» – это значит, прежде всего, обозначить посредством жаргона, принятого в данном сообществе. В процессе инициации адепту на его собственном чувственном опыте однозначно и конкретно дают понять: словечки, ничего не значащие для непосвященных, отражают реальность, доступную лишь посвященным и эта реальность во всех отношениях ярче, четче, полнее и чище, чем известная ему до сих пор. Реальность, которая ему открывается, «реальнее обыденной». Это делает его сознание зависимым от когнитивной системы сообщества и принятого в сообществе языка. Теперь реальное и виртуальное для него как бы поменяются местами. Так, сам того не замечая, становится поэтом. Естественно, в заранее отведенных сообществом рамках.

Аналогия субкультуры наркоманов, в первую очередь опийных, с сообществом первобытных охотников будет поистине полной и наглядной, если принять во внимание тот факт, что обряд инициации (введения или посвящения) в подобное сообщество на всех этапах общественной эволюции предполагал применение психоактивных веществ. Они трансформировали сознание, повышали внушаемость и меняли субъективное соотношение реального и виртуального. Еще бы, ведь принять ценности субкультуры, как свои собственные – означает попросту говоря поверить в их реальность.

В отличие от ЛСД, мескалина, атропина, мускарина, гармалиновых алкалоидов или производных каннабиола, способных вызывать галлюцинации, и широко применявшихся в первобытных сообществах с целью инициации, морфин и подобные ему алкалоиды, как мы помним, галлюцинаций не вызывают. Тем коварнее их действие. Начинающий принимает их эффект за простую эйфорию. Но ни сами наркоманы, ни их близкие, ни значительная часть общества, ни многие специалисты, не отдают себе отчет в том, до какой степени наркотики опийной группы способны трансформировать сознание и повышать внушаемость. Факты, касающиеся этого аспекта их действия, мы уже приводили в разделе, посвященном клиническому анализу проблемы, когда обнаружили, что опийное опьянение по сути – полиморфный психоз с преобладанием маниакальноподобной симптоматики. Теперь остановимся подробнее на способности опийных наркотиков повышать внушаемость. (Впрочем, об этом мы уже говорили, когда касались внеклинических аспектов проблемы наркомании).

Согласно воззрениям классической нейрофизиологии, разработанной Нобелевскоим лауреатом академиком И.П.Павловым и его школой, в основе любого измененного сознания лежат определенные фазы состояния разлитого торможения коры головного мозга. Разные варианты психозов характеризуются разным соотношением этих фаз и их разной временной динамикой. При опиоидной интоксикации все 4 фазы запускаются последовательно со своеобразной инверсией. «Приход» соответствует ультрапарадоксальной фазе, "кайф" – парадоксальной, «отход» - уравнительной. Иными словами, во время опиоидного опьянения наблюдаются те же состояния, что и во время ГЛУБОКОГО ГИПНОЗА, только со своеобразной инверсией.

Наркоторговцы, деятели организованной преступности, ангажирующие наркоманов для выполнения какой-нибудь грязной криминальной работы, и, как это ни парадоксально, сами наркоманы в обыденной жизни действуют так, будто знакомы с концепцией И.П.Павлова о фазных состояниях, как о физиологической основе психотических расстройств. Например: в момент заключения контракта «работодатель» никогда не дает наркоманам всю сумму сразу, но и никогда не прибегает к схеме «оплата по факту»: он всегда дает им лишь небольшой задаток. Он прекрасно отдает себе отчет в том, что получив задаток, наркоман не побежит выполнять работу: вместо этого он тут же «продвигает» полученные деньги, а в состоянии «прихода» будет лишь фантазировать про то, как он выполнит работу (по принципу «Кто ж под кайфом работает?»). К выполнению задания он приступит в период абстиненции по плану, намеченному в состоянии опьянения. Фактически наркоман как бы сам себя программирует. Эта программа в период абстиненции реализуется с чудовищной безжалостностью и последовательностью искусственного разума.

При реализации установки наркомана, как было сказано, не считаются ни с экономическими, ни, как это ни прискорбно, с человеческими издержками. Даже если они не устраивают стрельбу в супермаркетах, а просто воруют деньги в семье, у близких создается ощущение, что они имеют дело с машиной по нанесению боли.

Комментируя эти особенности своего поведения уже в состоянии ремиссии, наркоманы произносят одно и то же: «Тогда я просто не мог здраво рассуждать».

ТЕХНИКА ВОЗДЕЙСТВИЯ НА ПЕРМАНЕНТНО УНДУЛИРУЮЩЗЕЕ СОЗНАНИЕ ЧЕЛОВЕКА, НАХОДЯЩЕГОСЯ В ФАЗНОМ СОСТОЯНИИ, КОТОРАЯ ПРИ ЭТОМ ИСПОЛЬЗУЕТСЯ, НАСТОЛЬКО ПРОСТА, ЧТО ЕЕ ТРУДНО НАЗВАТЬ «ТЕХНИКОЙ».

Фактически речь идет о том, чтобы просто произносить то, в чем тот, кто дает наркоману «установку» полностью искренне уверен. Достаточно просто отдавать себе отчет до какой степени он внушаем.

Как это ни парадоксально, огромное количество специалистов – психиатров, наркологов, психологов и социальных работников, - не отдают себе отчет в том, до какой степени и как часто их воздействие на пациентов – на самом деле откровенная суггестия.

Сознание – инструмент, посредством которого мы можем читать этот мир, как текст. Мир наркомана однообразен, поведение при всей его непредсказуемости – унифицировано. Во время «наркотического цикла», когда наркоман пребывает в стандартных при своей внешней пестроте обстоятельствах, он «считывает» из окружающего разную информацию, сигналы разного качества и эта стандартизованная информация воспринимается им во время пребывания в строго определенной фазе. В ультрапарадоксальной фазе, сразу после введения наркотика, наркоман слышит прибаутки вроде «Наркотик умеет ждать». Эта белиберда, абракадабра – сверхслабый раздражитель, чья латентность предельно высока, как и у любой поэтической метафоры, воспринимается им буквально. В этот период он, по сути, дает себя индуцировать бредом. Эти конструкции он потом будет выкрикивать в аффекте, они будут, подобно бреду, определять его поведение, завладевать сознанием и не подвергаться пересмотру даже при столкновении с реальностью, то есть обладать всеми характеристиками бреда. В парадоксальной фазе пациент реализует себя как наркоман. Он наслаждается сверхпроизвольностью и помнит, что этому он обязан наркотику. Как дикарь, отправившийся на охоту, он самостоятелен, но не изолирован от других членов племени. Он самодостаточен, но является частью племени, частью чего-то большего, неким сгустком коллективного сознания (или коллективного бессознательного, что в этом случае одно и то же). Он «свой».

В парадоксальной фазе, когда слова сильнее дел, то есть когда слова сильнее действуют, нежели сенсорные стимулы, он реализует свои замыслы и производит манипуляции. Осуществляя мошенничества, он видит, как его слова материализуются, проникается настроением, известным любому успешному театральному актеру, он чувствует сверхсилу, контроль над публикой. Ощущение себя частью силы – и в то же время легкое презрение к коллегам, смесь пафоса и цинизма (циничный пафос). Ощущение, характерное по свидетельству антропологов, для дикарей племен, где каждый охотник - воин и в известном смысле шаман в пределах своей компетенции.

В этой фазе формируется его идентичность, его этнос и пафос. Его поведение подчинено неким принципам, «понятиям», цель которых есть проявление (проекцией в реальный мир) той когнитивной системы (фактически - этого бреда), которая (проекция) усвоена в ультрапарадоксальной фазе. Одни из главных принципов – принципы тайны, чуда и авторитета.

 В уравнительной фазе (когда все вызывает одинаково слабые реакции) он общается с ненаркоманами – членами семей, представителями общественности и т.д. В этот период он испытывает сожаление, начинает фантазировать: как можно изменить свою жизнь. Подобно детям, сбившимся в кучку в темноте в ожидании Неизвестного, наркоманы сочиняют свои «манические истории» о том, как хорошо бы вырваться за пределы этого царства мрака и какая жизнь ожидает их там, и завтра, которого нет, и на реальные стимулы (сигналы опасности), и на виртуальные свои фантазии они реагируют одинаково вяло. В таком состоянии они делятся друг с другом историями «о том парне».

Поскольку в опыте наркомана наркоманический поведенческий цикл реализуется многократно, формируется не просто цепь условных рефлексов, но целая система. Можно говорить о едином измененном сознании, в котором можно выделить следующие психотические «слои» - наслаивающиеся один на другой наподобие годовых колец дерева и где каждый слой – это система условных рефлексов (см. Схему).

Да простит нас Карлос Кастанеда за то, что мы частично воспользовались его терминологией в откровенно ироническом контексте. Но она (эта терминология) в этом случае очень удачна и чрезвычайно наглядна, ибо отражает последовательный процесс отрыва нашего пациента от реальности.

Таковы представления сообщества наркоманов о самом себе. Это действительно некое виртуальное племя, все члены которого являются до известной степени одновременно охотниками, воинами и шаманами и каждый сам себе вождь. Разделение функций здесь, естественно, имеет место, но оно в большей степени зависит от стажа пребывания в сообществе. Или скорости, с которой каждый отдельный член сообщества проходит этапы своей «службы». Вершиной эволюции здесь является «шаман» – наркоторговец, который сам не употребляет наркотики. С какими бы чувствами ни высказывались о нем остальные члены сообщества, его власть над ними на самом деле абсолютна. С другой стороны, наркодилер тоже имеет все основания утверждать, что зависим с одной стороны от потребителя, с другой стороны – от более крупного поставщика и т.д., вернее – ad infinitum. Идея абсолютной власти, по сути, и есть идея, оправдывающая и обуславливающая существование наркоманического сообщества. Именно она в первую очередь считывается адептом во время наркотической инициации в состоянии транса. Стремление к абсолюту весьма специфично именно для подросткового возраста. Здесь оно есть не что иное, как стремление ко всей полноте биологического бытия. Основная эволюционная задача, стоящая перед подростком – испытать все свои сложнейшие биологические системы. Чтобы получить четкое представление о том, готов ли он к предстоящей гонке и какие у него шансы на победу. Стремление к абсолюту включает в себя помимо стремления к абсолютной власти еще и стремление к абсолютному знанию (информации, не нуждающейся в проверке практикой), стремление к абсолютному принятию (принятию без оценки) и, наконец, абсолютному достижению (достижению без усилий). Все это чрезвычайно характерно для подростков. Не удивительно, что 90% наркоманов становятся таковыми именно в подростковом возрасте. Что до нашего виртуального разумного существа, – наркотической программы-паразита, - то, подобно «демону» Максвелла, это всего лишь очень удачная метафора, существенно облегчающая понимание интересующей нас проблемы.

Суммируя вышеизложенное, можно сделать следующие практические выводы:

1.                 Пациент, страдающий опийной наркоманией не имеет ни малейшего представления об истинной природе воздействия наркотика на организм.

2.                 Пациент, страдающий опийной наркоманией, повышено внушаем, особенно в состоянии опиоидного опьянения, но об этом он даже не подозревает. Поэтому любое общение с ним по сути – суггестия. Сведения, которые Вы ему сообщаете, он просто не в состоянии игнорировать, если они имеют отношение к его проблеме и если Вы полностью уверены в их истинности.

3.                 Основным аргументом для пациента, страдающего опийной наркоманией, является прецедент. Статистика его не интересует.

4.                 То, что Вы, не будучи наркоманом, знаете о наркомании и субкультуре наркоманов больше, чем любой из его членов, уже является прецедентом, который пациент не сможет проигнорировать ни при каких обстоятельствах.

5.                 Основное условие, при котором вышеперечисленное сработает: терапевт не должен иметь собственного наркоманического опыта.

Одним словом, психотерапия опийных наркоманов даже на том этапе, когда пациент только собирается вступить в терапевтическую программу, на самом деле – очень простая задача.

Далее